Muzium

Семнадцать мгновений Бетховена

Новые диски
Маттиас Гёрне, Ян Лисецкий — "Beethoven Songs"

Ян Лисецкий – 25-летний канадский музыкант с внешностью то ли магистра-умника из Йеля, то ли заблудившегося в мегаполисе эльфа. У него и трактовки музык такие: смесь глубокого понимания и почти наивного почитания. Газета New York Nimes не случайно называет игру пианиста «чистой, лирической и интеллигентной». Во время его клавирабендов кажется, что Лисецкий еще не совсем привык к величию и красоте музыки, и продолжает удивляться, лично открывая то, что до него было открыто много раз. Эта свежесть восприятия уберегла его от участи формально натасканного на технику вундеркинда. Хотя на рояле Ян играл с 5 лет, а с 14ти – уже выступал перед публикой.

Слушать альбом в Apple

Его успехи на сегодняшний день весьма внушительны. На родине предков –в Польше – пианисту доверили открывать юбилейные торжества к 200-летию Шопена, у Лисецкого эксклюзивный контракт с Deutsche Grammophon, критики в рецензиях настоятельно предлагают читателям «запомнить это имя», а перечисление лучших мировых сцен и музыкальных знаменитостей, с которыми пианист играл ( причем знаменитостей не дутых, а по цене таланта) - займет не меньше пары страниц. 


Маттиас Герне, которого меломанам представлять не нужно, старше пианиста на 30 лет, но тоже рано познал успех. Еще бы, он ведь ученик Шварцкопф и Фишера-Дискау. Многолетняя карьера камерного певца и немереный опыт вкупе с высочайшей репутацией мага и волшебника в области немецкой концертной песни, от венских классиков до, например, Эйслера, давно привела Герне к восторгам публики, раз за разом отмечающей в пении чуткое филигранное мастерство, при бесценном сочетании деликатности и выразительности.

Для Лисецкого записывать концертные песни Бетховена в новинку, для Герне – разумеется, нет: в юности он сделал подобное с самим Бренделем, а уж Lieder поет лет двадцать.

Совместный бетховенский диск маститого певца и юного дарования был сделан в сентябре 2019 года в прямом эфире Koncerthaus Berlin. Диск стал первым в рамках всемирного празднования 250-летия со дня рождения Бетховена. И это ни в коем случае не дежурная коммерческая запись двух успешных музыкантов. Это – если внимательно послушать – встреча единомышленников. По умению диалектически лепить нюансы, выстраивать негромкую кантиленную прелесть размышления и отрывистую взволнованность переживания. Все сделано так, как любит Герне: «сопереживать словам и испытывать те же эмоции, что в музыке».


Это относится и к циклу An die ferne Geliebte на слова Ейтелеса, с единой в многообразии ностальгией любовного чувства, и к более ранним Sechs Lieder von Gellert , где суховатые стихи поэта Геллерта посвящены разного рода сакральным темам. Записаны и другие песни из камерно-вокального наследия Бетховена (почти в 80 названий).

Диапазон плотного и одновременно легкого в движении голоса позволяет и роскошные басовые низы, и почти теноровые верхи. Это особенно важно, если речь идет о бетховенских песнях: их постоянная изменчивость требует непростого вокального внимания. Все объединяется утонченной игрой вокальных красок. «Тяжелый, темный, легкий, высокий, металлический, мягкий - это средства выражения, которые может иметь каждый голос. Вы просто должны хотеть этого», говорит Герне. Каждая песня при этом - маленький моно-театр, сгусток как бы случайно подслушанной исповеди, разговор лирического героя и с нами, и с самим собой. Чарует гибкая музыкальная пластичность, с которой голос и пианист лепят картины души в гармонии или дисгармонии с космосом и природой (а именно об этом все бетховенские песни). Увлекает явно выраженное романтическое двоемирие, (эмоции внешние и внутренние, они могут и не совпадать), как и перманентная эмоциональная амбивалентность (сейчас так, а через минуту иначе) – родовые признаки бетховенской камерной музыки.

Все чуждо броских эффектов: этот Бетховен не неистов. Но полно тонкой психологической занимательности, даже в моменты бурного бетховенского всплеска чувств. Вот, например, знаменитая «Аделаида» - восторженное любовное заклинание времени и пространства. Певец исполняет ее с пылкостью влюбленного подростка и вместе с тем - с очевидной толикой мудрой ретроспективы. Как будто человек вспоминает о прошлом, думая о будущем. Или гаснущее отчаяние Resignation, контрастирующее с радостной приподнятостью Der Liebende..

Тут певец во всем нашел понимание Лисецкого. Последний иной раз (в наиболее лирических эпизодах) играет Бетховена довольно парадоксально, прозрачно и элегически, словно помня о том, что после был Шопен. Это, впрочем, лишь легкая дымка, не мешающая проявлению изначальной композиторской мощи и яркого бетховенского колорита.


«Существует сильный контраст между романтикой и настоящим; тогда лирическое эго было тем более узнаваемым, чем более эмоционально оно выражалось, что немыслимо сегодня. Но я также знаю, что необходимость выражать чувствительность возрастает с осознанием ее отсутствия», говорил Герне. Кажется, что и он, и Лисецкий не хотят приукрасить Бетховена-песенника: если есть в вербальном и музыкальном источнике неприкрыто сентиментальная наивность и прямая трогательность - у них тоже она будет. Но штука в том, что наивность наивности рознь: у Бетховена она - синоним архетипической, базовой человеческой потребности в переживании без оглядки. В эпоху, когда «оглядка» стала щитом и мечом культуры, композиторское напоминание об искренности дорогого стоит. И в этом качестве песен твердо уверены исполнители.

Певучесть адажио и блеск аллегро, ласковые пиано и внезапные форте, утрата и жалость, надежда и покаяние, бренность и меланхолия, воодушевление и смирение, облака в небе или цветущий луг – оттенки переданы голосом и роялем с подразумеваемым вопрошанием. Не знаешь, как и думать: это у Бетховена что? смирение или бунт? Нам говорят о полнокровной витальности или рассказывают о фатуме? В неоднозначности смыслового поля, созданного Герне и Лисецким, живет музыкальная истина.