Muzium

Дух времени

Новые диски
Янник Незе-Сеген — "Рахманинов: Симфония № 1 и Симфонические танцы"
Филадельфийский оркестр

Дирижёр Янник Незе-Сеген с филадельфийским оркестром записал первую симфонию и симфонические танцы Рахманинова. Из небольшого количества его произведений для оркестра эти два выбраны и поставлены рядом из-за внутренних связей: в коде первого из симфонических танцев, которому Рахманинов хотел дать название «полдень», а потом передумал и оставил только обозначение темпа, есть цитата из первой симфонии, поданная как милое ностальгическое воспоминание. Но для того, чтобы оно стало таковым, понадобилось время.

Слушать альбом в Apple

Первая симфония создавалась долго и мучительно, провалилась на премьере в 1897 году и после этого не звучала почти полвека. Результатом того провала был трёхлетний творческий кризис, разрешившийся, впрочем, удачно — вторым фортепианным концертом. Навсегда уехав из России в 1917 году, Рахманинов оставил там и партитуру, ничуть не жалея об этом. К концу жизни он считал симфонию удачной приблизительно наполовину, впрочем, не желая, чтобы она была когда-нибудь исполнена.

Рахманинов умер в Беверли-Хиллз в 1943 году. Через год с небольшим в библиотеке Ленинградской консерватории были обнаружены некоторые оркестровые голоса партитуры первой симфонии. Она была восстановлена, исполнена сначала в Москве, потом в Филадельфии, этим же филадельфийским оркестром, но под управлением музыкального руководителя тех времён Юджина Орманди.

Симфонические танцы, последнее произведение Рахманинова, были написаны в 1940 году и посвящены тому же оркестру и дирижёру. Музыка Рахманинова пользовалась успехом у публики, но многие музыкальные критики принимали её так же скверно, как петербургская общественность первую симфонию — позднее творчество Рахманинова вызывало у них раздражение игнорированием достижений современной композиторской мысли. Их логика была проста и одномерна: зачем цитировать Римского-Корсакова, если уже есть додекафония, есть модернизм? Впрочем, тогда Рахманинова это уже ничуть не задевало.


В 2018 году в частной коллекции была обнаружена запись того, как сам Рахманинов исполняет симфонические танцы на фортепиано (отрывок из этой записи есть в свободном доступе на YouTube). Запись была оцифрована, выпущена на диске, а в сопроводительном буклете была напечатана статья Ричарда Тарускина с анализом этой записи и обширным пояснением контекста. Незе-Сеген, скорее всего, был знаком и с записью, и со статьёй — композиция необычна и не случайна, и по крайней мере в интерпретации «Симфонических танцев» есть попытка внимательного взгляда в славное прошлое.

Между нынешним оркестром и оркестром 1940-х, где и музыканты, и дирижёр помнили самого Рахманинова, часто выступали и делали записи с ним, конечно, есть большая разница. Одно и то же название обещает некую преемственность, но на деле это так и остаётся обещанием. Хотя это один из первых оркестров в Америке и на мировой арене, уровень его впечатляюще высок, но времена, на которые оглядывается Незе-Сеген - когда можно было дирижировать как Леопольд Стоковский, Юджин Орманди или Виллем Менгельберг (хотя и амстердамский Концертгебау тоже держит марку) ушли, похоже, безвозвратно.

Условия существования симфонических оркестров стали таковы, что они не могут себе позволить тратить год или два на подготовку нового произведения, оттачивать мельчайшие детали партитуры — мир ускорился, да и сама структура музыкальной экономики противится такой с коммерческой точки зрения бессмыслице. Насколько повысится цена на билеты, если оплатить лишние полгода «простоя» оркестра? Этот вопрос противоположен восприятию искусства как служения. Поэтому в результате мы имеем то, что возможно иметь в этих обстоятельствах.


Здесь внимание к деталям часто заменяет лакированная гладкость, вместо мельчайшей проработки интонаций — выбор единого метода и выметание всего, что ему не соответствует. Как в современной литературной теории, вместо изучения самого текста произведения, его смыслов, выбирается некая концепция, система взглядов и произведение просеивается через неё как сквозь сито. Быстрее и не так затратно.

Возможно, поэтому Рахманинов звучит немного как в вакууме. В первой симфонии нет ни романтических порывов, ни юношеской горячности. Всё-таки, Рахманинову тогда было 23 года, а Незе-Сеген представляет его как зрелого мэтра, или даже как скульптурный бюст зрелого мэтра в позднеримском стиле — с морщинами, печально опущенными уголками рта и тяжёлым пронзительным взглядом. Впрочем, этот бюст не подходит и к симфоническим танцам — на той архивной записи прекрасно слышно, что несмотря на сложившийся стереотип о Рахманинове как загадочной русской душе, которая пребывает в сумраке апатии, жизнь в нём на самом деле бьёт ключом — и темперамент, и энергия, и витальность проявлены ясно, фактурно. Здесь же получилось проявить только их изображение.


Другой недостаток в том, что симфоническими танцами Незе-Сеген дирижирует как балетной музыкой (что, наверное, удовлетворило бы Фокина, обсуждавшего с Рахманиновым перспективы балета), а симфонией — как бесконечной увертюрой к вагнеровскому спектаклю. Незе-Сеген и вправду хороший оперный дирижёр, умеет чувствовать певцов, оттенять достоинства и скрывать недостатки голосов, способен выстраивать и удерживать концепцию спектакля. Эта попытка найти компромисс между всем и сразу, «свести всё в ансамбле» и добавить немного старины не работает, приводит к тому что Рахманинов становится неотличим от любого другого позднеромантического композитора, почти теряет индивидуальность. Пожалуй, что только в Ларгетто, третьей части симфонии, эта гладкость оказывается совершенно уместной и позволяет подчеркнуть эффект парения, скольжения, текучести мелодий. Однако, когда в следующем за ним Аллегро кон фуоко музыка должна звучать — буквально — с жаром, разгоняясь среди фанфар и ударных как слегка пробуксовывающий автомобиль, готовый рвануть вперёд, этот разгон становится плавным как запуск двигателя Теслы.

Рахманинов, избавленный от всех «неправильностей», перепадов настроения, бурь темперамента, под палочкой Незе-Сегена выходит красивым и слегка скучноватым, немного загадочным, немного наивным. Энергия романтического вдохновения растрачивается, теряется в ровности фактуры. В результате мы имеем очередное звуковое полотно, которое претендует на то, чтобы быть умной интерпретацией а на деле оказывается победой обусловленного производственной необходимостью сухого метода над живой материей музыки.